Утром Коганехико и Широганехико принесли в его комнату тёмно-синюю накидку с алыми шнурами, таким же алым подкладом, скрывавшимся за строгостью верхнего слоя, и золотом вышивки по краю. Разглаживая складки, они, перебивая друг друга, рассказывали, как проходила омиай Кайена, надевавшего её в последний раз, как позже он безумно влюбился в свою жену, хотя первые два месяца они даже не разговаривали. Уснуть Ичиго сегодня так и не удалось, однако, рассматривая вышивку, он почувствовал, что наконец смог освободиться от навязчивых мыслей. Он был не первым в такой ситуации, не он будет последним. Осталась лишь уверенность: никто и ничто не сможет заставить его, последнее слово всё ещё остаётся за ним.
[indent]

Куросаки пришёл в поместье Кьёраку чтобы сказать «нет». Чётко, ясно и окончательно. Чтобы разорвать эту абсурдную цепь обязательств, надетую на него без спроса.
А потом он увидел её. И всё его железное намерение треснуло по швам, как пересохшая глина.

Она сидела, собранная в идеальный, хрупкий бутон из шёлка, золота и отточенных манер. Рыжие волосы, такие же, как у него — единственное, что говорило о возможном родстве душ, — были убраны, укрощены. Но он видел не это. Он видел напряжение в линии её плеч, и мысль об отказе вдруг показалась не освобождением, а актом глупого, детского вандализма перед чем-то, что было намного древнее него. Он прошёл через открытые слугами сёдзи, поклонился и сел на дзабутон, положив меч рядом: Зангецу глухо звякнул под слоями обернувшей его ленты.

— Здравствуй… Можно просто Ичиго. — если бы Тацки увидела его сейчас, она умерла бы со смеху. Он, принимавший шоколад на день святого Валентина с вежливым безразличием короля, щедро делясь им потом с менее удачливым Кейго; он никогда не испытывавший недостатка в словах, сейчас не знал, что сказать. И дело было не в том, что Гандзю оказался прав, он — неотёсанная деревенщина. Он просто наконец-то понял. Понял все те дурацкие, пафосные истории отца о дне, когда тот встретил маму. Это была не любовь с первого взгляда. Это было знание, предчувствие. Тихое и неумолимое. Предчувствие, что эта девушка, сейчас такая далёкая и чужая, однажды может стать твоим самым близким солнцем. Если, конечно, даст тебе шанс.

— Я так и не успел поблагодарить твоего отца за помощь на Соукиоку. Справился бы в любом случае, но всё равно спасибо и ему, и капитану Укитаке. — конечно, это даже по его меркам очень самоуверенно, однако сейчас казалась настоящей правдой: это был первый день после достижения банкая, перехода на новый уровень. Сила хлестала через край, ему казалось, что он мог всё, эйфория стирала границы, и пределов не существовало, несмотря на очень слабый контроль. Он уложил троих лейтенантов раньше, чем понял, что делает. Победить Главнокомандующего не ощущалось невыполнимой задачей. И воспоминание об этой, переполнявшей его силе, стало таким необходимым сейчас катализатором.

— К чёрту всё, — шумно выдохнув, Куросаки тряхнул головой, и подтащил дзабутон ближе. — Я не знаю, как у вас принято, не знаю, чего ты от меня ожидаешь и как правильно, но не вижу смысла ни в официозе, ни в том, чтобы разговаривать через всю комнату. Тем более со своей невестой. — слово повисло между ними странным ощущением недосказанности, но едва ли это уже могло смутить Куросаки, который не привык сомневаться. Он, как обычно, бросал вызов всему миру. И мир мог подавиться своими возражениями, если они у него были.

— Меня зовут Ичиго. Я терпеть не могу, оякодон, потому что отец готовил его всё моё детство, пока его не выгнали с кухни... Я дерусь лучше, чем учусь, а учусь лучше, чем многие думают. У меня есть две младшие сёстры: Карин и Юзу, а отец оказался бывшим капитаном десятого отряда и членом клана Шиба, хотя я всегда считал его только хорошим врачом и отцом, который слишком часто ведёт себя несерьёзно… У меня есть друзья: Чад, Исида и Орихиме, которые не отпустили меня одного и помогли спасти Рукию от казни, к которой её приговорили из-за того, что она передала мне свои силы, помогая защитить семью. Это всё, чего я хотел, пока не узнал, что тут у меня тоже есть семья. И есть… есть ты… Честно говоря, в том мире, где жил я, эта помолвка - пережиток прошлого. Но я не хочу тебя обижать. Так что давай просто поговорим. Как два нормальных человека, — Куросаки сделал паузу, поднял глаза от своих рук, где только сейчас заметил мозоли от меча, россыпь мелких ссадин и синяков, а затем посмотрел на Рейко, отмечая не только то, что она была красива, но и формальность всего, что он видел. Это его совершенно не устраивало. Тридцать градусов... Чёрт, да он в жизни никогда так ровно не наклонялся, сколько бы учителя ни бились над его воспитанием. Его собственный кивок был резким, коротким, больше похожим на выпад. Таким же прямым, лишённым осторожности, был и взгляд.
Воздух между ними наэлектризовался, сладкая затхлость церемонии уступала место чему-то острому, свежему и настоящему.

— А теперь твоя очередь. Выбрось из головы всё, что ты обо мне слышала. Забудь про помолвку, про долг, про эту комнату. Скажи мне то, что сказала бы человеку, который решил с тобой познакомиться. Что мне стоит знать о тебе? Что ты обо всём этом думаешь?

Ленора-Хилз, Калифорния
осень, 1985

[indent] Солнечная Калифорния. Новая школа, новый этап в жизни. Здесь ни кто их не знал и видел впервые. Здесь у них был шанс начать все сначала. Без монстров, без бесконечного насилия над собой, без нужны выживать. Казалось, именно здесь у них была возможность наконец-то побыть теми кем они изначально и должны были быть, обычными подростками. Со своими мелкими проблемами, типа не выученной домашки или плохо написанной контрольной. Для всех здесь они были просто обычными братом и сестрой переехавшие из глубинки. Да, у них могут быть свои трудности с адаптацией. Но все это мелочи по сравнению с тем, что они пережили в Хоукинсе.

[indent] В коридорах школы царил хаос. Ученики спешили, толкались, громко обсуждали что-то. Это и была жизнь. Для Уилла в целом все это было привычно. Однако, в отличие от него, у Джейн подобного опыта не было. И даже несмотря на то, что она усиленно догоняла школьную программу, что бы без проблем поступить в старшую школу, с адаптацией ей явно было посложнее. Впрочем, Уильям поддерживал ее как мог. Старался объяснять что хорошо, а что не очень. Но это все равно не спасло их от звания чудаков. Уилл умел терпеть насмешки, плюс ко всему он был мальчиком, а их обычно учили справляться со своими трудностями самостоятельно, так что даже в Хоукинсе, когда только ленивый не обзывал его зомби боем, он просто молча это терпел, переживая где то в душе ощущение несовершенства, сублимируя негатив через творчество. Со временем он стал относиться к этому с иронией, да и Джонатан как то сумел убедить его, что на самом деле быть чудаком это даже хорошо, потому что нормисы скучные.

[indent] Друзей у них с Джейн особо не случилось. В ДнД Уилл больше не играл. Да он ужасно скучал по друзьям оставшимся в Хоукинсе. Он сохранил все те чувства, что связывали их компанию. Их безусловная поддержка, товарищество и командная игра.

[indent] Ужасы и кошмары прошлого, постепенно стирались. Сны становились крепче и светлее. Уильям больше не чувствовал того пристального взгляда, что заставлял его затылок покрываться мурашками. Он мог дышать спокойно. И Джейн кажется тоже, у нее больше не было нужды использовать силу, да она и не могла. Может это и к лучшему? Ни какое правительство больше не станет ее искать и заставлять работать на них. Делать, то что никакой подросток не должен. Убивать. Уилл иногда смотрел на Джейн и думал, какого это. Но никогда не спрашивал. Он просто знал, что раз она не сломалась, в ней все еще жил сильный дух. И несмотря на все то что она сделала, она все равно должна вырасти хорошим человеком. К тому же Джойс очень старалась, что бы воспитать Джей как обычную девочку. Естественно ни кто не стирал их прежний опыт. Но кажется здесь, в солнечной Калифорнии у них наконец-то появилась настоящая свобода. Впервые за эти последние пару лет ужаса и боли.

...Ему нравится эта невольная анестезия: под ней яркие эмоции угасают, точно покрытые коркой льда, решения принимаются проще, а сны - практически не снятся: Ксавье видит отблески теней на стене в пещере, но выход - в сумраке и тупике, и сноходские сирены больше не зовут его с собой.
Он рисует больше, и чаще - натуралистические этюды. Даже Бьянке рисует портрет, и в тот момент ему примерно все равно на все ее попытки флиртовать. Он замечает их, но чувствует себя - отгороженным от всех, бесконечно далеко. И в этом - ему хорошо.

Мгла накрывает примерно на третьи сутки. Он не слышит сирен: его Сайлент Хилл повадился входить без предупреждения и спроса, только по ту сторону закрытых век его ждут когти, и всполохи огня, и леденящий душу вой, и чьи-то крики, и боль, и боль, и боль. Он просыпается с ней и засыпает, и в конечном счете - боится засыпать. Держится на чистом упрямстве, сбегает от соседских любопытных глаз и непрошенной заботы; забывается в нарисованном пожаре, в мешанине призрачных посланий. Пробует поспать в старой теплице, но сны минуют любые замки и утаскивают его в персональный ад: Ксавье кажется, что он проскребает ногтями на столе бороздки, пытаясь не упасть в эту зубастую тьму.
Но когда он повторно приходит к Кинботт, они говорят все о тех же эмоциях и проблемах с отцом, и Ксавье очень мило улыбается и уводит диалог в сторону будущего и жизненных выборов. Это важнее, в конце концов, того, что снится ему. Подумаешь, разовый кошмар, честно слово, с кем не бывает, и вовсе не пытается с ним некая архетипическая Тень поговорить, это все домыслы, право слово.
Но на выходе из чужого кабинета, здания, он задумчиво переступает с ноги на ногу и открывает карту на смартфоне, бездумно забивая поиск по городку. Мысль о легком снотворном все сильнее пускает свои корни в его измученном, разорванном на части сознании.
Это вредно, говорят, для сноходцев, только если не пытаться намеренно войти в транс, зайти глубже, увидеть дольше, ему же - Зелья без сновидений бы - просто поспать.
Но вместо аптечной он толкает дверь в то же самое кафе и окидывает взглядом барную стойку. Галпин, кажется, тут поселился.
Он усмехается сам себе и, встряхнув головой и выждав очередь, просит латте. Ореховый, конечно. На вынос.

И это становится почти традицией. Он приходит раз в неделю, чаще отвечает с собой, чем навынос; спит спокойно пару ночей, а потом - терпит, отчего-то терпит, невольно обводя в календаре среды в красный круг.
Что-то ломается в нем где-то полтора месяца спустя. Аякс зовет его с компанией прогуляться, он согласно  кивает: в Неверморе становится все сложнее, и не объяснить же это им, и себе признать-то тяжело. Они, кажется. идут на какой-то фильм, а потом заваливаются во все то же самое кафе. И Ксавье впервые обнаруживает, что латте у Селены совершенно другой, и анестезии после него - нет. Дело ли в чужих гипнотизирующих пальцах, или в содержании горячего напитка, только его едва хватает выдавить из себя благодарную улыбку и отчего-то мысленно зачеркнуть пятницы в календаре.
И в следующий раз вместо привычного "с собой" он сбивает заезженные алгоритм немного неуверенным, словно бы неверящим, что действительно просит это в здравом уме и трезвой памяти, "Здесь".

Мидория просыпается от кошмаров. Прошло уже достаточно времени после последней битвы против Шигараки. Шрамы отзываются покалыванием и зудом. Они не болят, но напоминают какой ценой им досталась победа. Изуку теряет многих знакомых, друзей, возвращается к исходной точке – уголки в его теле еще тлеют, но стать героем уже не под силу. Для него закрыт путь помогать людям. Сказка завершилась сокрушительным концом, но парень не сожалеет. Для него получение силы от Всемогущего – удача и мечта. Именно герой номер один смог разглядеть в нем, беспричудном, тот стержень, который ценен в героях. Он доверил свою силу юному Мидории, возлагая на него свои надежды и опасения. Обычный школьник смог дотянуться до кумира и встать рядом с ним, вбирая в себя его стремления победить сильного врага, с которым сражалось не одно поколение обладателей Один за всех.

Но самой болезненной, разрушающей новостью была клиническая смерть друга детства. Деку чуть не потерял Бакуго. Каччан был единственным человеком, который вызывал восхищение, желание следовать за ним. Изуку видел год за годом, как тот взрослел, становился сильнее и преодолевал кризисы. Его характер оставалась таким же взрывным, но и появились мягкие стороны. Друг, соперник и товарищ по сражениям. Они стали близки настолько, что прикрывали спины друг друга, их действия были молчаливые с пониманием того, кто и как хочет поступить. Они понимали ход мыслей, ведь за их плечами было совместное сосуществование в одной среде. Да, и семьи дружили.

Их связь всегда была глубока и всегда сталкивала их в противостоянии. Изуку видел в другу сильного героя, его причуда после последней битвы стало продолжением его самого. Это завораживало. И парень не понимает, когда же его внимание к Каччану изменилось, когда он стал ощущать влечение и влюбленность… Но одно знал наверняка, Деку никак не мог допустить, чтобы этот парень узнал, какие чувства испытывает к нему.

А теперь еще эти кошмары. В горле пересыхает от липкого ощущения страха. Изуку боится, что Каччан так и остался на том поле боя, убитый. Руки дрожат, а рот судорожно хватает воздух. Тело парня резко поднимается в сидячее положение. В комнате темно и тихо, но Мидория лишь ощущает в районе груди холод и пустоту. Он долго пялится на противоположную сторону и старается успокоить дыхание. Тянется рукой на ощупь за стаканом с водой, но хватает пустоту. Вспоминает, что забыл взять с кухни перед сном, потому что увлекся разговорами с ребятами из класса. Им осталось несколько месяц до окончания академии. Деку ценил каждый момент, пытаясь запомнить каждый день и заполнить его событиями. Это было важно для его расшатанного состояния, ему нужно было осознавать, что это реальность или не его воображение. Вдруг Шигараки ввел его в иллюзию и теперь пытает таким образом. А сон — это настоящая реальность и они все еще сражаются.

Лучшим же решением сейчас ввалиться в комнату Каччана, но парень сразу же отметает эту затею. Нет, он не собирался тревожить своего друга ночью, постучав в его дверь для того, чтобы убедиться в его целостности. Мидория знает, что мог так бы поступить, но тревога лишь усиливается в груди и заставляет поднять с кровати и двинутся из своей комнаты в темноту коридора. Он движется бесшумно, словно тень, оказывается у раковины и долго смотрит на кран, гипнотизируя.

- И долго ты еще, придурок, будешь тут стоять? – Деку вздрагивает и поворачивает медленно свою голову, пытаясь поймать силуэт. Бакуго прислонился плечом к стенке и внимательно разглядывает его в ответ. Он не выглядят раздраженным, скорее взгляд тяжелый, изучающий. Изуку вздрагивает и отводит глаза в сторону.

- А ты зачем, Каччан пришел сюда? – парень пытается быть обычным, но улыбка выходит натянутой. Бровь Кацуки дергается, словно видит эту неответственность и фальшивость.

- Ты слишком громкий и шумный, - Мидория не понимает, закусывает губу и отворачивается, чтобы унять дрожь в руках. Берет стакан и открывает кран, подставляя посуду под воду. Они молчат.

- Прости, я не хотел тебя будить, - между ними зависает эта неловкость, от которой тошнит и становится душно. Парень не знает, что Бакуго вовсе не спал в своей комнате, а прислушивался к голосу за стенкой. Ведь Мидория до пробуждения кричал.

- Что тебе снилось? – подросток замирает и сглатывает, он не хотел говорить о своих кошмарах. Он не собирался делиться своими проблемами. Потому что Каччан никогда не должен был узнать правду. Но именно его друг детства будто шестым чувством знал, что Деку не в порядке.

- О чем ты? – Деку поворачивается и делает удивленные глаза, будто не понимая, о чем парень перед ним спрашивает. И видит этот потемневший, опасный взгляд, который видел ни раз и ни два. Каччан злился, - Это лишь кошмары, они после войны у всех, - сдается и вздыхает, его плечи ссутулятся, - Все пройдет и в этом ничего нет страшного.

- Ты же не спишь, о чем ты, чертов Деку! – ничего удивительного, что Бакуго срывается и бьет достаточно больно, чтобы парень осознал свою оплошность. Но Изуку ничего не может с собой подделать, ведь он не может спать. Тела погибших еще стоит в его глазах, тело друга – самое болезненное и разрушающее.